Yin Xin

***

Оригинал взят у viplissa в ***
Небо расколол
имени звук -
Клёкот призывный эхом в горах отозвался .

Сходит лавина,
погребая забвенья рекою
облако перьев, упавших на землю.

Обоюдоострый меч самурая,
едва взмахнув,
жаркой волною

жизнь оборвал летящих в небе
птиц ,
что несли мне письма любви.


                             Подражание Сэй Сёнагон

(no subject)

На плавучем острове, реки Хуанхэ,
В хлипкой хижинке под тростниковой кровлей,
Жил монашек песчаный по имени Су-Хо-Вей,
На воде писавший тысячу сто историй -

Отправлял их течением в города,
Шлёпал прутиком ивовым, погоняя в волны
Убегающей жёлтой лисы хвоста
И белёсые рыбки - дикого риса зёрна
Вместе с ними плыли, иероглифов суть
Сохраняя до черпавших сказки рук.

А потом, в час вечерний, разлив в фарфор
Тайных знаков дымные вязи чая,
Мандарины слушали разговор
Трепетавший в воздухе мотыльками...
Yin Xin

Пушкин и Лю Ицин

Оригинал взят у anle2 в Пушкин и Лю Ицин


Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат. Стихи дело другое... (Пушкин, набросок, 1822)

Твои стихи к Мнимой Красавице (ах, извини: Счастливице) слишком умны. – А поэзия, прости Господи, должна быть глуповата. (Пушкин в письме Вяземскому, май 1826)

Что касается до моих занятий, я теперь пишу не роман, а роман в стихах – дьявольская разница. Вроде «Дон-Жуана»... (Пушкин в письме Вяземскому, 4 ноября 1823)


Когда Юй Цзысун закончил свою «Поэму в прозе о мысли», его племянник Юй Вэнькан прочитал её и спросил:
– Если имеется мысль, то выразить её полностью поэма в прозе не может. Если же мысль отсутствует, то зачем тогда было писать эту поэму в прозе?

– Она находится ровно посередине между наличием и отсутствием мысли, – ответил Юй Цзысун.

(Лю Ицин. Рассказы и анекдоты о жизни согласно дао. I век до н.э.)

Yin Xin

Александр Чанцев о книге Алекса Керра "Утраченная Япония"

Книжная полка Александра Чанцева. Новый мир, №4, 2016.

Alex Kerr. Lost Japan. Last Glimpse of Beautiful Japan. UK: Penguim Books, 2015. 240 c.

В этой книге структура действительно свободна, как цепь ассоциаций в жанре дзуйхицу или в ассоциативном японском юморе мандзай. Но пропускать ее только на этом основании отнюдь не стоит. Во-первых, это стиль Алекса Керра, его более известная книга «Собаки и демоны»1 написана ровно так же; во-вторых, он популярен, получил даже первым иностранцем японскую премию Синтё Гакугэй в 1994, а новое издание этой книги я нашел этой зимой в центральном книжном Киото на полке бестселлеров.

У Керра необычная – а чем-то и типичная для тех иностранцев, что действительно любят Японию и иногда становятся больше японцами, чем они сами – судьба. Служба на военном флоте США забросила его отца и маленького Алекса в Японию. Потом он изучал японский в Йельском, а китайский – в Оксфорде. Живет (с перерывами на Таиланд) и работает в Японии. По его собственному признанию, когда он подумывал было посвятить себя все же Китаю, уехать из Японии в другую страну и т.п., Япония постоянно останавливала его своеобразными знаками – только хотел стать синологом, как преподаватель почти насильно отравил его на стажировку в Японию, только утомил Токио и современная Япония, как подвернулась возможность купить старинный заброшенный японский дом далеко в горах, только еще что-то, как американский миллиардер предложил ему стать его арт-дилером в Японии, а потом и помогать с бизнесом.

Об этом всем он и пишет – рассуждения о функционировании традиционных японских искусств (и если большинство вещей, которыми знаменита сейчас Япония, пришли в нее из Китая и Кореи, то сами традиционные искусства стали тем, что выделяет ее на фоне большинства стран) перемежаются тут прочувствованным рассказом о том, как он выбирал себе дом в далекой пустеющей префектуре, наскребал на него средства, а потом пару лет занимался ремонтом крыши (перетаскивал покрытии с соседнего дома – купить «экологическую» крышу-дранку из «натуральных» продуктов японской флоры стоило бы дороже самого дома в несколько раз).

Начиная опять про ту же злополучную свою крышу, переходит к эзотерическому буддизму и почти закрытым для посторонних храмам, потом бросается осуждать патинко2, а от него – к осакскому диалекту. Восторг и отвращение также перемешаны, примерно в таких пропорциях: «добро пожаловать в Осака. Мало городов развитого мира могут соперничать с Осака по части общей непривлекательности городского пейзажа, состоящего по большей части из в беспорядке построенных кубических зданий, паутины метро и обрамленных цементом каналов. Здесь мало небоскребов, еще меньше музеев и, кроме Осакского замка, почти нет исторических мест. Но все равно Осака – мой любимый японский город. Осака – это тот город, где есть веселье: лучшие кварталы развлечений в Японии, самый оживленный молодежный район, самые привлекательные гейши и самые яркие гангстеры. У Осака также своя монополия на юмор – для популярного комедианта практически обязательным является поучиться в Осака и освоить осакский диалект»3.

Как видим, абсолютно некритичным восприятием страны, как довольно многие иностранцы-гайдзины, Керр не болен – и это, к слову, тоже встречается, когда человек приезжает не только полюбоваться на цветение сакуры, но долго живет и работает в стране4. Керр утверждает, что Япония из-за стремительной урбанизации и «электрификации всей страны» (доля истины в шутке – в Японии действительно электрические провода не убирают в землю, поэтому над головой даже на небольшой улочке их целые лианы) становится «уродливой страной». Это как раз то, что нуждалось бы в upgrade’е при повторном издании – как почти идеальна сейчас ситуация с экологией, так и свое культурное и природное наследие Япония сохраняет как мало кто. А вот то, что тот же Киото, культурная столица Японии, становится банальным туристическим городом, что ярче и громче всего на японских улицах – те же pachinko parlors и прочие развлекательные центры, торговый центр где-нибудь в префектуре Тиба под Токио не отличить от «Меги» в наших Химках, а традиционная культура вроде каллиграфии, чайного действа и т.д. становится экзотическим убежищем крайнего меньшинства, – поспорить, увы, сложно5

1 Книгу в любительском переводе можно найти в дебрях Рунета.

2 Японская азартная игра на деньги.

3 Перевод мой.

4 Крайний случай развившейся в результате долгого пребывания в стране японофобии – книга отечественного япониста и переводчика, публиковавшегося под псевдонимом Игорь Курай. См. нашу рецензию на его книгу «Японские ночи»: Чанцев А. From Japan with Sorokin // НЛО. 2005. № 75 (http://magazines.russ.ru/nlo/2005/75/rec29.html).

5 А верить Керру есть все основания – в той же книге «Собаки и демоны» он писал о том, что культура безопасности в Японии желает оставлять подчас лучшего – случившаяся после Фукусима была тому трагическим подтверждением. Градус же алармизма по поводу утраты Японией своей традиционной культуры в книге был едва ли не выше, чем в этой, что говорит не об улучшении ситуации с точки зрения Керра, но – о трагическом и усталом принятии тенденции что ли.

(no subject)

Барон фон Унгерн сидит на краю земли,
Улыбкой блаженной цедит кумыс из пиалы,
Любуется бездной, в которой земные цари
Под полной Луной кружат, блестя мотыльками.

За ним, туманные львы перед входом в Дуган,
Оранжевый змей над главою зубастой короной,
Кровавым приливом струится монгольский халат
И в рыжих усах искрится бесчисленность молний.

На джонках шесть Дэвов приплыли к нему на поклон
Из чёрных глубин океана без вод и без края,
Но он их не видит - Сансары не кончился сон
Где пули свистят и Спаса хоругвь золотая
Над шашками реет и стынет закатом Урга -
С ладоней из лотоса степью течёт в рукава...

(no subject)

Триста сорок жуков, червяков и улиток
В золочёных халатах, конических шляпах
Заарканены длинною, шёлковой ниткой
Тянут с звоном тончайшим рикши-пиалы -
На которых усевшись вальяжно, нескромно
Едут дамы-стрекозы под зонтиков тенью
И за ними склоняясь в низчайших поклонах
Семенят шаоцзяни - мотыльки из пастели.

Вся процессия движется в город секретный
К Багдыхану Жа Бэ на постели кувшинки,
Улыбаясь смотрящего сквозь глазки-щели,
Как трепещут придворных прозрачные крылья...

И придворный поэт острой кистью осоки
Пишет в свиток-туман иероглифов строки...